В школах могут возникать проблемы, но качественные учебные заведения выглядят по-разному в своих реакциях на них. Учимся учить иначе», просветитель и публицист Светлана Моторина.
Мальчику тринадцать лет. Ходил в обычную школу по месту жительства. В классе ничем не отличался от остальных: могли оскорбить, толкнуть, подшутить — как и всех остальных. Его никогда не травлила, хотя о том, как травили других детей, рассказывал. Советы давала ему такие: «Не высовывайся, а то самому достанется, а если что, дай сдачу».
Перед случившимся я говорила сыну, что нельзя молчать, когда кому-то достаётся, ведь молчанием мы оправдываем насилие. Но поздно — культура в классе развратилась. Я понимала, что надо уходить, потому подруги, дети которых учились в других классах, замечали то же самое. Каждый раз, когда сын рассказывал про очередной эпизод, пробегала мысль: «Надо искать хорошую школу, не хочу, чтобы он в такой обстановке познавал жизнь».
Во время перемены группа учеников шутила на ксенофобские темы. Сын возразил: «А что такого есть в евреях? Что они вам сделали?». Ребята предложили проверить, является ли он евреем, и начали снимать с него штаны. Пять человек его толкнули на парту, а остальные молчали. В это время вошла учительница. Она спросила: «Что вы тут устроили? Совсем мозгов нет! Отойдите от него». И без всяких дальнейших действий начала урок.
Ребенок ушел с урока и дома заявил, что больше в школу не пойдет. Я связалась с классным руководителем, та пообещала поговорить с главным агрессором. Но этого оказалось недостаточно: кроме него были еще хулиганы, и пассивные наблюдатели. Она ответила, что хулиганов нельзя исправить, а кто умный, тот сам всё поймет.
Я неоднократно перезванивала, чтобы узнать, состоялось ли совещание. Соблюдала условие: сын возвращается только после решения проблемы. Учителя всегда были заняты.
Я очень хотела, чтобы учитель тогда отменил урок. Не только из-за сына. Пострадавшие — и агрессор, и те, кто был свидетелем, потому что получили сигнал: так можно, насилие и ксенофобия — нормально.
В течение недели учительница объявила, что поговорила с организатором происшествия, и ему всё стало ясно. Младший вернулся в учебное заведение, но едва переступил порог класса, как тут же раздались оскорбления: «Обрезанный, жид».
Мне стало понятно, что нужно действовать дальше, и в тот же день я пошла к директору. Там мне сказали: «И что вы хотите? Чтобы я за учителя эту работу провела? Она этим заниматься не будет. Чтобы уволила? А где я другого возьму? И вообще, глупости все это. Возраст такой — им всем сейчас интересно, что там в штанах. Пройдет. Не надо на этом заострять внимание, чтобы не стало хуже».
Предстоял выбор: сопротивляться системе, что требовало времени, сил и нервов, или уйти. Я осознавала необходимость борьбы, но у меня не хватало ресурсов. Я забрала сына, и год он учился дома. Сейчас он обучается в онлайн-школе.
Не дождавшись, забрала сына из токсичной среды, но сама виню себя за то, что не увидела этого раньше. Много лет его держали в этой атмосфере, казалось бы, не причиняя вреда, но всё же это имело последствия.
Встречи с директорами школ моего района я посещала и вопросами их расспрашивала.
- Что делать при травле?
- Как учителя действуют при возникновении конфликтов в классе?
- Как решались ситуации травли?
Пока слышу невразумительные ответы:
- Дети порой бывают слишком эмоциональны.
- Учебный процесс строятся без строгого алгоритма, зато преподаватели компетентны.
- У нас не возникало никаких происшествий, о которых можно было бы рассказать. Были заявления от родителей, но проверка показала, что дети всё сочинили.
Не хочу отдавать сына в подобную школу, а частную школа – не по нашим возможностям. Он продолжает образование онлайн. Составили образовательную стратегию, определили слабые места, что нужно доучить курсами, а что смогу я дать. Сын не лишен общения со сверстниками: ходит в школу олимпийского резерва и играет в го.
Школу создают для благополучия общества. Однако агрессивное поведение учащихся, равнодушие преподавателей и администрации формируют токсичную среду.